Святочные рассказы - Антон Чехов

Аннотация к аудиокниге

В «Жемчужном ожерелье» Н.С. Лесков в форме литературной полемики указывает на «архетипические» характеристики жанра рождественского рассказа: нечто чудесное, некая нравственность, хотя бы опровержение вредных предрассудков, в конец, это обязательно закончится счастливо. В XIX веке термины «Рождество» и «Рождество» употреблялись как синонимы, хотя рождественский рассказ имеет литературное и письменное (западноевропейское) происхождение и является наследником жанра устного фольклорного повествования.

  «Маленькая печать» характеризуется своей связью с православным календарем. Полные страницы заполнены рисунками, юмористическими коробочками, зарисовками и рассказами о Рождестве, Крещении, Пасхе, Троице и других церковных праздниках. Очевидно, это связано с тем, что «таблоиды» ориентированы на демократическую читательскую аудиторию, пусть и неверующую, но не выпадающую из рамок обычной ортодоксальности. Чехов, работавший в «малой прессе» в 1880-х годах, не мог обойти вниманием рассказ «Рождество и Рождество». Он всегда остро чувствовал клише и стереотипы, но даже в этом случае у него сложились сложные отношения с жанром. Во-первых, чеховские рождественские и рождественские рассказы следует отличать от новогодних комедийных сериалов. («Ветхий Завет», 1883, «Неохотный лжец» и др.). Во-вторых, автор часто пародирует жанр и его основные черты. Так, первая «Рождественская сказка» «Кривое зеркало» (1883) была основана на кощунстве святого. Десакрализация партийного времени будет означать особую связь с «памятью такого типа». Это особенно очевидно в таких рассказах, как «Восклицательный знак» (1885 г.), «Ночь на кладбище» (1886 г.) (в субтитрах названных «Рождество») и «Это была она» (1886 г.). Элемент литературной драмы: ожидания читателей жанра не оправдываются.

Во-первых, Чехов отказался от чудесного и сверхъестественного. Этот отказ сам по себе не подразумевает инноваций. Сюжеты многих рождественских и рождественских рассказов Н. С. Лескова также разворачиваются в реальном времени и пространстве, а рождественские темы «Зловещих мертвецов», например «Путешествие с нигилистами», даны в политическом контексте, т е на современном фоне. Это осознанный принцип: «…и все рамки рождественской истории еще могут меняться и приобретать странное разнообразие, отражая свое время и обычаи».

Но Чехов не только модернизировался, его мировоззрение еще и усложнилось. В повести «Сон» (1885) повествование уравновешивает границы между комедией и серьезностью, пафосом и иронией, анекдотом и аллегорией. По тому же принципу построен рассказ «Зеркало» (1885). В ней Чехов использует одну из самых распространенных сюжетных тем в рождественских рассказах – гадательную тему Васильевской ночи. Ничего сверхъестественного в сюжете не происходит. Все, что героиня видит в зеркале, определяется сном. Она видела свою дальнейшую жизнь: замужество, рождение детей, смерть мужа. Если смерть мужа — результат жизни Нелли, для которой «жених — все», то почему сама жизнь?

Этот ироничный парадокс заставляет читателя задуматься о смысле жизни. Тема смысла жизни расширила границы жанра, придав рождественскому рассказу аллегорический характер. При этом заложенная в басне структура входит в чеховский подтекст и растворяется в анекдотическом смехе, без всякого догматизма.

В рождественском рассказе Чехова все мотивы реальны и зачастую относятся к области психологии. При этом христианские заповеди и добродетели не стали предметом картины и потому определяли сюжет, а приобрели характер ценностных символов, они были даны фоном сюжета, а не его центром; Все это можно почувствовать в первом рождественском рассказе Чехова «Сочельник» (1883). В «Ваньке» (1886) проблема этого жанра еще более усложняется: рождественское чудо приобретает драматический и даже трагический оттенок. Давайте внимательно послушаем рассказ Джахангира Абдуллаева.

Сюжет повести – письмо Ваньки Жукова дедушке. В этом письме отражены те же особенности детского (первичного) сознания, что и в таких рассказах, как «Гриша», «Ребёнок», «Мальчик», которые заключаются в особой детской логике, ограниченности зрения, повышенной эмоциональности и т д., например, оно это поздравление. Изменяется местоимение: ярлык «ты» помещается рядом с естественным родственным словом «вы». «Желаю вам счастливого Рождества и желаю всего наилучшего». Или в высказывании есть логическая нестыковка: «Но еды нет. Утром дают хлеб, на обед кашу, вечером еще хлеба, и как только упоминалось о чае или капустном супе, у лавочников разрывалось сердце».

Формально (лексика, орфография, стиль) письма Ваньки Жукова напоминают юмористические романы Чехова, такие как «Письмо к ученой соседке», «Каникулы школьницы Наденьки Н.», «Это два романа», «Адвокатский роман», «Роман» от адвоката». «Дневник девушки», «Книга жалоб», в которых предметом изображений написан текст, имеющий социокультурное значение. Его образ зависит от окружения, пола, рода деятельности и возраста субъекта речи. Если бы Чехов ограничился текстом и адресом письма («В деревню дедушки»), мы бы увидели еще одно юмористическое произведение с анекдотическим сюжетом и социальным подтекстом — мужика, посланного к «мальчику» «Ситуация». Детей» в городе.

Однако планируется и авторское повествование в повести. Здесь возникает сложность вопроса, изменение эстетического смысла (комедия становится драмой). Обратим внимание на то, что «далекое прошлое, представленное явлениями памяти Фаньки — воображением, воспоминанием и сном — для изображения его сельской жизни», лишено столь ярко упомянутых детских признаков сознания. В плане написания.

«Ванька перевел взгляд на затемненное окно, где отражался и мерцал свет, и он живо увидел в своем воображении деда, Константина Макарыча, ночного сторожа семьи Живалевых. Но в повествовании господствует авторская точка зрения, а он есть» взрослый человек, который понимает людей и жизнь лучше, чем ребенок. «Это худощавый, но чрезвычайно умный и ловкий старик лет 65, у которого всегда улыбка на лице и широко раскрытые глаза», — шутил дедушка с поварами. «Он ущипнул горничную, а потом ущипнул повара. Он кричал, что, когда бабы нюхали его табак и чихали: «Поднимите, он замороженный», и в шутку давал собакам нюхать табак, а «Каштанка чихнула», — кривил рот и двигал им сбоку сердито, гольец из уважения удержался от чихания и завилял хвостом. Кстати, «иезуитское зло» Вены отмечали и взрослые, Ванька с трудом нашел такую ​​фразу в «Феномене памяти.

Из этого описания мы видим, что «Дорогой дедушка» — несчастный деревенский старик, пьяница и балагур, который почти не помнит своего внука. Повествование автора корректирует и детский взгляд на барыню Ольгу Игнатьевну, «Ванькиного любимца». «Милый дедушка, когда у господ елка будет полна подарков, пожалуйста, возьми мне золотой орех и спрячь его в зеленую шкатулку. Попроси барыню Ольгу Игнатьевну, скажи Ваньке. Барышня научила мальчика «читать, писать, считать до ста, да еще танцевать на площади», но все это было «напрасно», и когда Ванька умерла мать, его отдали к дедушке. Кухня, из московской кухни сапожника Аляхина. Ребенок не знает эти обстоятельства, но верит в добро и чудо Рождества.

Это убеждение отражает писательский проект. В этом письме восстанавливаются социальные связи ребенка с «дорогим дедушкой», Ольгой Игнатьевной, сельским миром («приветствую Алену, кривого Егорку и кучера»). Одиночество московского деревенского мальчика безгранично, это действительно странный мир. Однако не следует абсолютизировать конфликт между «нашими» и «чужими», как это иногда делают ученые. Вместо этого Чехов дает «детскую» версию «взрослого» конфликта – разницу между восприятием мира героем и действительностью. В конце концов, деревенская действительность оказалась не так благосклонна к мальчику, как он себе представлял.

Рождество – один из величайших христианских праздников, приобщающий людей к тайне воплощения Бога на земле. Крестьянские дети Руси наравне со взрослыми участвовали в обрядовой и обрядовой деятельности: пели, пели в хорах и т д. Ванька действительно исключен из фестиваля, признаки чего разбросаны по всему тексту. Мастер и его ученики отправились на утреннюю молитву. Мальчик стоял на коленях и молился, но был занят мирскими делами – писал письмо. Прежде чем написать свое первое письмо, «он робко взглянул на дверь и окно и на затемненную сцену» (С., 5, 478). Из письма мы можем понять, чего он боится – возвращения своего хозяина. Описывая Москву, он отмечал: «Люди здесь не ищут звезд и никому не дают петь» (С., 5, 480). Будь то поездка на дерево или позолоченный орех, это визитная карточка курортного сезона.

Но исключено то, что в данном сюжете Фанка вновь обретает утраченное единство с миром в феномене памяти. Он знает весь процесс отпуска. «Дедушка, наверное, сейчас стоит у дверей и смотрит на ярко-красные окна деревенской церкви», а потом будут колядки, господа с подарками на новогодней елке и так далее. В данном случае золотой орех, конечно, является символом, но он «вряд ли представляет бедность мира, в который хочет вернуться мальчик». Это особый мир детских ценностей, 10 копеек могут быть дороже... («детские»), золотые орешки равны золотым орешкам.

Финал истории двоякий. С одной стороны, общение происходит, хотя письмо так и не доходит до получателя. Через час, загипнотизированный сладкой надеждой, он вскоре уснул... Ему приснилась печь. Дед сидел на печи, свесив босые ноги, и читал письмо кухарке... Вьюн ходил вокруг печи, крутя хвостом» (С., 5, 481). Формально говоря, Чехо Рождественская история мужа имеет счастливый конец. С другой стороны, финал трагичен, и трагедия не ограничивается ошибками ребенка. – спрашивает девятилетний мальчик у дедушки. Выведите меня отсюда, а то я умру» (С., 5, 479). «Дедушка, милый, нет другого выхода, кроме одной смерти» (С., 5, 480). «Однажды барин избил его кирпичит ему голову, заставляя его падать, а затем с силой оживать» (С., 5, 481). Смерть превращается из идиомы в трагическую возможность. Сознание ребенка не может постичь масштаб трагедии; только авторское сознание может понять.

В русской литературе рассказ Чехова имеет только один аналог – рождественский рассказ Достоевского «Мальчик на елке». В некоторых сюжетных деталях истории даже пересекаются. Подобно герою Достоевского Ваньке Жукову, приехавшему в большой город из провинции («Там было жарко, и его кормили»), он остался сиротой и к нему плохо относились жители большого города. Он не проявил никакой пощады. На праздничной ёлке есть ещё что-то вроде позолоченного ореха — это венец, подаренный женщиной, а образ чужой елки, чужого праздника был центральным и у Чехова, и у Достоевского. «На деревьях стояли лампы, в которых было столько же золотых монет, сколько яблок, вокруг куклы и лошади; по комнате бегали дети, аккуратно одетые и чистые, смеялись и играли, ели и пили пересекаются в рассказе Ская, и соответственно мир, данный в детской перспективе, тоже корректируется рассказчиком. Но если Чехов еще гипотетически умер сиротой в Москве, то Досс совершенно замерз на улице в Рождество в предсмертном сне он оказался с Христом у рождественской елки «Христос всегда рядом с маленькими детьми, у которых нет своей елки. Поставьте елку. «7 В реальном времени и пространстве несправедливость «здесь» восстанавливается «там» в сфере. Хотя рассказчик постоянно подчеркивает, что эта «история» им же «выдумана», она оказывается трагическим фактом». Ага, все, он все время смотрел и представлял, что это все действительно могло произойти, та штука в погребе и за дровами, а потом елка - не знаю, что сказать о том, что могло произойти или не случиться Проходить? "8

Трудно сказать, имел ли Чехов в виду Достоевского, когда писал «Рождественскую историю», но оба писателя говорили о чуде сочельника с некоторой иронией. Трагическая реальность контрастирует с конкретными условностями рождественской истории и становится единственным явлением, которому можно доверять. Страдания детей Достоевского и Чехова — не просто свидетельство социальной нищеты. Момент действия — Рождественская ночь — вводит тему Евангелия: «Кто примет такое дитя во имя Мое, принимает Меня» (Мф. 18:5). Мир не принял двух маленьких страдальцев, оба нашли свое счастье в Сочельник вне реальности: один с Христом на елке, другой во сне.

В то же время Чехов не повторял Достоевского в аксиологии. Тема рассказа Достоевского эмоционально активна, все акценты расставлены, оценки даны: он ставит себя и каждого читателя на место мальчика и буквально кричит о любви к маленькому страдальцу, напоминая ему о Христе. Чеховский рассказчик эмоционально нейтрален, его позиция рядом с Ванькой Жуковым, а не на его месте. Но главное отличие в том, что ребенок — не объект любви, а субъект. Ванька Жуков любил дедушку, Каштанку, Вьюну, Ольгу Игнатьевну и деревню, по его мнению, Мир лучше, чем он есть на самом деле, но это не важно. Любовь делает его реальным и ценным и меняет его. Именно эта преображенная силой любви реальность, в которой взаимосвязаны люди, животные, растения, все живое, каждое дыхание, является настоящим чудом рождественской ночи и скрытой темой чеховского рождественского рассказа.

Так что любовь Чехова к Рождеству и рождественским рассказам не случайна. Сатирический подход автора к жанру сочетается со стремлением его обновить. Так, в его произведениях присутствует пародийное сокращение и перечисление сюжетных и стилистических клише, а также оригинальные интерпретации рождественских чудес. Нет сомнения, что мы имеем здесь дело не только с литературной традицией, «жанровой памятью», литературной драмой, но и с аксиологическим феноменом русского православия в форме народного христианства, с тем глубоким символизмом, который привлекал Чехова его жизнь.

(Анатолий Собенников, из книги «Чехов и христианство»)